НА ПОЭТИЧЕСКОЙ ВОЛНЕ 

СВЕТ 

Шагая кладбищем убогим, 

В однообразии крестов 

Я вдруг увидел у дороги 

Конструкцию из лепестков. 

Из куполов небесно-синих. 

И в каждом куполе сиял, 

Искрясь на солнце, будто иней, 

Какой-то редкий минерал. 

– Тут вертолётчик похоронен… – 

Сказал мне сторож. – Он погиб, 

Когда летели ночью сонной 

Они с сынишкой на Транссиб. 

…Видать, не ладилось с мотором, 

И потому отец схватил 

Парнишку и без разговоров 

Шагнул на волю вместе с ним. 

А перед самою землёю 

Его подкинул над собой, 

И тот некрепкою спиною 

Упал в кустарник молодой. 

И выжил ведь… Нечасто, парень, 

Сквозь суету и мелкий бред 

На ум приходит Божьей твари 

Решенье ясное, как свет! 

НЕДАВНО ПРАВДУ ХОРОНИЛИ… 

Недавно правду хоронили, 

Везли букетов целый воз, 

А над толпою густо плыли 

Её портреты в полный рост. 

И даже пламенные речи 

Звучали ярко и светло. 

И то понятно – это вече 

Народ с волненьем ждал давно: 

Ведь надоело, право слово, 

За эту правду воевать, 

Которая всегда готова 

Тебе по разуму воздать, 

Которую не купишь лестью 

И не укутаешь в шелка, 

…Но вот похоронили с честью 

И даже выпили слегка. 

И хорошо на сердце стало, 

И упоительно в тиши, 

Да вот беда – какой-то малый 

Вдруг заревел от всей души: 

Видать, отчаянный братишка 

Игрушку выхватить сумел, 

И потому рыдал парнишка – 

Он справедливости хотел. 

ЧУЖАЯ КОРОЧКА 

Сижу, читаю, а за дверью: 

– Открой-ка бабушке, сынок, 

Скажу тебе чуток про дело, 

Которое назначил Бог! 

Сгорела я… – И мне старуха 

Поведала за пять минут, 

Что этим летом злая муха 

Скрутила, словно старый жгут: 

– Забыла, милый, утром плитку 

На кухне выключить, потом 

Спираль-то раскалилась прытко, 

И полыхнуло всё кругом. 

Давай червонец… 

Брат-то Колька 

Ссудил деньжонками, да я 

Летаю пулею, поскольку 

Чужая корочка черства. 

И горькая ещё в придачу! 

Чего сказал? …Да я пока 

И так, считай, до зорьки плачу, 

А после – пялюсь в облака: 

Всё счастье выглядеть пытаюсь – 

Какое хоть оно, милок? 

…Ну, я пошла, а то и к маю 

Не накоплю на потолок. 

ИЮНЬСКИЙ ДЕНЬ 

Июньский день… 

И я с внучонком 

Спешу на кладбище попасть, 

Где тесть лежит и тёщи звонкой 

Слышна немая благодать. 

Пятнадцать лет лежат рядочком, 

И тут же место про запас – 

Проблемы ведь на этой почве 

Ещё встречаются у нас… 

Особенно в такие годы, 

Когда умишку недобор. 

И вот у кладбища выходим 

Из старой «Волги» на простор. 

Под тени сосен… Вдруг внучонок 

Увидел бабочку, и он, 

Совсем не чувствуя ножонок, 

Метнулся бабочке вдогон – 

Ведь бабочка! …Дышала негой 

Прогретая теплом земля, 

А перед юным человеком 

Летела радуга, звеня. 

ШАПКА 

– Сидим в окопах целый месяц 

И копим силы для боёв, 

Как вдруг в болотистые веси 

Приехал генерал Петров. 

Фигура, чёрт возьми, однако! 

И вот с проверкою идёт, 

Да высунулся, бедолага, 

На сантиметр из наших сот. 

…Опасно ведь! Я, внучек, даже 

Метнулся, чтоб его спасти, 

А в это время снайпер вражий 

Мне шапку сшиб на полпути. 

И всё… И ничего не помню… 

Когда очнулся – белизна! 

А это наш седой полковник 

Сидит в санбате у меня: 

«Живой, братишка? Ну и ладно… 

Тут генерал прислал тайком…» 

И протянул мне, как награду, 

Солдатской шапки серый ком: 

«И выздоравливай, конечно, 

Не тормози на полпути, 

А между делом, друг сердечный, 

Награду посерьёзней жди!» 

– Дождался, деда? – и мальчишка 

На ветерана бросил взгляд. 

– Дождался… 

Только шапка, Гришка, 

Дороже всяческих наград! 

ПРИЦЕЛ 

– Нет, внучек, я служил неровно: 

То наградить, то расстрелять… 

Когда-нибудь о том подробно 

Смогу, наверно, рассказать. 

…Да вот хотя бы этот случай! 

Садись-ка ближе на диван, 

А то, поди, уже наскучил 

Тебе компьютерный экран. 

Война иная... В зимней роще 

Стояли мы: катюши вот, 

А тут землянка – миномётчик 

Я был уже который год 

И целый день прицел на шее 

Таскал на крепком ремешке, 

Да вот куда-то сунул – злее 

Досадишь разве, милый, мне?! 

А через час комбат построил: 

– Ну, Иванов, до темноты 

Ищи прицел, а то зароют 

Тебя у этой высоты! – 

Так я, Ванюшка, все сугробы 

Раз на пятнадцать перерыл, 

Потом назад вернулся, чтобы 

Искать сначала, да забыл, 

Чего ищу-то… Поздно, Ванька, 

Давай-ка спать! …Чего сказал? 

…Нашёл, конечно, – 

утром ранним, 

Когда собрался в трибунал. 

ВБЛИЗИ КАФЕ У ПЕРЕКРЁСТКА… 

Вблизи кафе у перекрёстка 

Какой-то бойкий паренёк 

Мне сунул в руки, словно блёстки, 

Брошюрки яркий лоскуток. 

И тут же, вытащив из сумки, 

Рубашки мятой естество, 

Вручил бродяге, что бездумно 

Смотрел с минуту на него. 

Ну, как же так? …И мне парнишка 

Поведал, что рубашек тех, 

Конечно, не бывает лишку, 

Но две иметь – немалый грех! 

Жаль одного: не одобряют 

Ни мать его, ни сродный брат, 

И даже отчим как-то в мае 

Ругал его два дня подряд. 

И он уехал из Тамбова 

И колесит который год – 

Ведь Всемогущий Иегова 

Везде неведомо живёт. 

И помогал неоднократно 

Любому, кто слабее нас, 

Но я не слушал: как же так-то? 

…А кто родителям подаст? 

СЕЛО ГОРЕЛО, КАК ЛУЧИНА… 

Село горело, как лучина, 

И люд спешил тушить дома, 

А возле зданья магазина 

Кипела злая кутерьма – 

Из помогальщиков. Я тоже, 

Ручонки вытянув, как мог, 

Бежал ботинки и калоши 

Тащить в сырой Зелёный лог – 

Ведь пионер! Но продавщица, 

Что в руки сыпала товар, 

Ко мне метнулась, словно птица, 

И замерла: – Уж больно мал… 

– Да я большой! – Но тётка строго 

Чего-то буркнула ещё, 

И я, помаявшись немного, 

Уже не подставлял плечо 

Её расхожему товару, 

А взяв кастрюльку за углом, 

Спешил с неимоверным жаром 

Швырять песок в горящий дом. 

И воду подносить из бочки. 

…Но пусть прошло немало зим, 

Я тётку помню, между прочим, 

Хотя давным-давно простил. 

ПАШКА 

Приснилось Пашке как-то ночью, 

Когда февральский ветер выл, 

Что повстречался с ним рабочий, 

А может, и учитель был – 

Не помнит Пашка, но толково 

Тот говорил тогда ему, 

Что водку пить совсем не ново, 

Пусть даже сорок раз на дню: 

– А вот не пить попробуй, Пашка, 

И не бездельничать – тогда, 

Поди, не дашь себе поблажки 

И в стариковские года! – 

И тем обидел Пашку вдвое: 

– С чего ты взялся мне читать 

Нотации ночной порою? – 

И даже вспомнил чью-то мать: 

– Не ангел, чай? – Мужик сутуло 

Шагнул вдоль спящего села, 

А за спиной его блеснули 

Два ослепительных крыла. 

ЧИТАЯ СЛУЦКОГО… 

«Стихи заводятся от сырости, 

От голода и от войны…» 

И никогда по чьей-то милости 

Не появляются они. 

Читаю Слуцкого, и, кажется, 

Испепелить готов его, 

Но понимаю – не отважится 

Родиться стих из ничего! 

«А если брюхо ваше толсто…» – 

Читаю в бесконечный раз 

И понимаю, как непросто 

В калитку истины попасть. 

БОГАЧ 

Он был чернее головёшки, 

Чернее мусорки, куда 

Залез, пытаясь хлеба крошку 

Найти и выкинуть сюда – 

На поседевшую десницу 

Асфальта тощего, как сыть, 

Где жадные до жизни птицы 

Её спешили ухватить. 

…И он смеялся сиплым басом! 

Бродяга, что куда щедрей 

Любого, кто спешил тем часом 

В проёмы банковских дверей. 

ПОЗАВЧЕРА… 

Какой чудак поджёг тот пух, 

Какой убийца сумасбродный?! 

Но он горел, и можно вслух 

Ругать теперь кого угодно… 

А рядом тополь шелестел 

Своей оливковою кроной: 

Видать, предупредить хотел 

О той беде прохожих сонных. 

Но всякий шёл себе скорей, 

Взирая на огонь с опаской, 

Как суетливый муравей 

Спешит домой порой ненастной. 

И лишь случившийся пацан 

Да я, забыв про босоножки, 

Вбивали пламя в тощий стан 

Земли российской, как в ладошку. 

– Пожарники, – твердил пацан, – 

Поди когда ещё приедут, 

А мы тот огненный бурьян 

Погасим с вами до обеда!

Борис СТАРОСТИН